13 февраля 2010 г.
Александр Митенёв:
Гатчинское дело о подстреленном музыканте

«Государь Император Высочайше повелеть соизволил строго исследовать: кто те люди, которые стреляли, и по какой причине осмелились сие сделать в городе». (из предписания министра Императорского Двора князя Волконского директору г. Гатчины Генерал-майору Роопу)

В архиве III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии хранятся «Таблицы главнейших в Империи происшествий» за 1826—1882 гг., еженедельно составлявшиеся для всеподданнейшего доклада. Эти оперативные сводки регулярно представлялись Императору Николаю I для личного ознакомления.

Мой рассказ об одном случае, о котором в октябре 1836 года было доложено Николаю Павловичу. Обычно говорят, что дело свадьбой кончается, но это дело со свадьбы начиналось…

Женился отставной унтер-офицер Лейб-Гвардии Гарнизонного батальона Петр Юрисов на казенной воспитаннице Гатчинского Воспитательного Дома девице Авдотье Андреевой. Гости, собравшиеся в одном из домов Инвалидной слободы, все были из служивых. Пришли и подруги невесты. Свадьба веселая, с музыкой: жених (на груди блестит медаль за Персидскую кампанию) позвал поиграть четверых музыкантов из оркестра Л.Г.Г. батальона, в котором раньше служил.

Остальная музыкантская команда коротает в казарме вечер: кто спит, кто читает, а двое играют в «подкидного». Это музыканты Илья Желненко (25 лет, из солдатских детей) и его товарищ Трифан Степанов (24 года, имеет на рукаве одну нашивку).

Илья бросил карты:

– Скучно, брат. Небось, наши вернутся, принесут чего со свадьбы.

Трифон в сомнении покачал головой:

– Да гостей созвано много, гвардия все там выпьет.

– А не пойти ли нам подыграть? Кто сегодня дежурный?

– Васильев наш. А что, враз отпросимся. Да мы и ненадолго. Пошли!

Идут в караулку и просят отпустить их сходить на свадьбу, посмотреть на своих, как играют.

Пришли. Друзей усаживают с краю, угощают. Свадьба в разгаре. Музыканты (за старшего у них унтер-офицер Семен Коль) расположились в углу комнаты. Скрипка, кларнет, труба и тромбон. В большой барабан приспособили стучать 12 летнего кантониста, батальонного воспитанника. Илья протиснулся к музыкантам и стал хорошо поставленным голосом петь «Коль славен …» (Коль славен наш Господь в Сионе). Семен Коль грозит кулаком Илье в ответ на дежурную шутку. Гости же с большим подъемом пропели этот военный гимн.

Однако, уже Илье с Трифаном надо спешить обратно в батальон.

Семен Коль дает Трифану четвертак:

– По дороге в казарму купи в лавке штоф вина, а мы когда вернемся, вместе и посидим.

С уходящими засобиралась помогавшая весь день хозяйке готовить крестьянская девка Матрена Петрова, прислуга живущего неподалеку отставного чиновника Смирнова. Матрене Илья приглянулся, и она просит музыкантов проводить до дома:

– Добры молодцы, проводите до дому по позднему времени. Тут близко, за казармами сразу.

Вот и дом отставного секретаря Гатчинского Дворцового правления Надворного Советника Григория Смирнова. (Ему 64 года, кавалер, награжд. орденом св. Вл. 4-ст., знаком за XX лет службы; начинал службу в Гатчине в 1808 году канцеляристом в располагавшейся когда-то «в покоях гатчинского замка» Гатчинской Почтовой конторе).

В доме тихо. Хозяин спит, но его 15-летний сын Перфил на дворе поджидает возвращения Матрены. Перфил в томлении: Матрена занимает все его воображение, он ловит любую возможность остаться с ней наедине. Вот теперь же непременно дождется ее и обязательно обнимет!

С улицы послышались смех и голоса, один Матрены, а другой мужской. Остановились у ворот. Перфил видит в щель калитки, что с Матреной два солдата.

– Спасибо, братцы, здесь я и проживаю у барина.

– Что за барин-то, проходу не дает?

– Да барин старый, а вот сынок его все крутится вокруг. Надоел хуже горькой редьки!

– Ну, пойду, а то завтра опять в помощь в слободу звали.

– И меня завтра пригласили, говорит Илья, – приходи, мол, петь, голос хвалили. А, чай, завтра не встретимся, так я приду в выходной и в калитку вот так вот стукну четыре раза.

Стучит, как по барабану, но не сильно, показывая: бум-бум, бум-бум.

Стоящего по ту сторону забора Перфила слова Матрены оглушили, внутри вскипело смешанное чувство обиды, ревности и злобы. Он еле успел отскочить вглубь двора, т.к. заскрипел ключ, калитка открылась, и Матрена пробежала через двор в сторону своей каморки при кухне. Друзья стоят у ворот и Трифан вынимает кисет с табаком. Сворачивают самокрутки.

А в это время от стука, учиненного Ильей, просыпается хозяин дома.

Смирнов ворчит, вставая с постели:

– Кого нелегкая несет? Только мазурики шляются по ночам. Прихвачу-ка ружье, если что, так пугану в воздух…

Выходит во двор и сталкивается с сыном.

– А ты чего тут одетый стоишь?

– Не спалось, папенька, вышел воздухом подышать. А вот стучали сейчас, да ругались там на улице. Пьяные, видать.

Смирнов дает сыну ружье, заряженное дробью.

– На-ка, подержи пока. Я собаку отвяжу. И стой во дворе, а я посмотрю, кто там безобразит.

Открывает калитку, за которой в темноте различает каких-то солдат в фуражках, одного в шинели, а другого в полушубе.

– Кто такие? Что надобно?

Солдаты отошли на несколько шагов, но Смирнов направился к ним, повторяя: «Стойте, кто вы такие, что вам надо?»; собака вырвалась от хозяина и набросилась на Трифана, уцепившись ему за рукав. Трифану удалось ее отпихнуть, и он побежал по Большой Проезжей улице. Илья бросился за ним.

Обида и ненависть к солдату, с которым Матрена любезничала, вытолкнули Перфила на улицу, и он пальнул в сторону убегавшего Ильи Желненко.

Последствия этого выстрела оказались серьезными: в ноге музыканта застряли пять дробинок. Илья доковылял до казарм, доложил дежурному о случившемся, после чего был отправлен в госпиталь, где его оперировали, удалив дробинки. Но на этом первая история, романтическая, заканчивается и начинается вторая история, судебная. Она продлится несколько лет и изменит судьбы участников драмы, изменит и судьбу …дома Смирнова.

Зимний дворец. Полдень. Кабинет Николая Павловича. Император стоит у окна с видом на Адмиралтейство. Колокола башенных часов Зимнего дворца отбили 12 ударов.

Николай I выслушивает доклад Министра Императорского Двора князя П. М. Волконского:

– Государь, во исполнение Вашего Высочайшего повеления исследовать случившееся в Гатчине ранение в ногу музыканта Лейб-Гвардии гарнизонного батальона Желненко выстрелом из ружья, данное происшествие проверено Царскосельским Земским Судом при депутатах со стороны батальона и Гатчинского городового Правления. Открылось, что выстрел произведен уволенным от службы Надворным Советником Смирновым по поводу того, что будто музыкант и товарищ его стучали в калитку дома Смирнова и на спрос хозяина не отвечавшие, подали подозрение и тем побудили Смирнова учинить выстрел. Музыканты Желненко и Степанов, по следствию не оказались виноватыми в стуке в калитку, ибо они без всяких намерений мимо дома возвращались к своему месту и на опрос их, как полагая, не к ним относящийся, не отвечали, а продолжали следовать далее, в которое время выстрел и был произведен в Желненко.

По сему, открытому исследованием обстоятельству, Смирнов оказывается более виновен за учиненный противозаконный поступок.

Министр зачитал документ. Николай в задумчивости продолжал смотреть в окно.

Государь любил армию, и армия боготворила его. Николай Павлович знал даже имена многих простых солдат, ветеранов. Помнил он и то, как несколько лет назад награждал Гатчинский батальон: «МЫ признали справедливым пожаловать оному, по примеру гвардейских полков, знамя с изображением знака ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия, с надписью: «В воспоминание подвигов Гвардейских войск в 1812, 1813 и 1814 годах».

– Петр Михайлович, выразите командиру батальона полковнику Ведемейеру мое крайнее неудовольствие тем, что гарнизонные музыканты у него разгуливают в ночное время по городу.

– Я – продолжил император – тоже, как Вы знаете, играю на флейте, но это не дает мне повода нарушать воинские распорядки.

Николай Павлович прошелся по кабинету и решительно объявил:

– Надворного Советника Смирнова, стрелявшего в унтер-офицера Лейб-Гвардии Гарнизонного батальона, предать уголовному суду.

Богадельня для инвалидов гатчинских войск. Комната приготовления лекарств. На столах баночки, пробирочки, на спиртовках булькает варево в колбочках. К своему знакомому Ивану, аптекарскому ученику, пришел сын Григория Смирнова. Иван делится с другом новостью:

– Аптекаря, наставника моего, переводят на службу в Санкт-Петербург. Будет заведовать аптекой дворцовой, жить в Зимнем Дворце, где царь. Он меня с собой забирает! И я жить во дворце буду. Радость какая!

Но Перфилу сейчас не до того. Он начинает издалека:

– Ваня, фитильки что такие маленькие горят над колбами твоими?

– А долго надо парить зелье.

– Ваня, а если бы тебе надобность возникла бысто-быстро жару дать?

Иван подумал и важно ответил:

– В нашей аптекарской науке не требуется эдакое, но есть всякие химические изобретения. Вот, к примеру, – достает из шкапа банку – Magnesium называется.

Сыпанул щепотку на стол и поджег.

– Ух ты!

– То-то! Ой, забыл! Филя, ты посиди чуток, я разнесу лекарства.

Иван уходит, а оставшийся один Перфилий достает банку с Magnesium и высыпает треть себе в карман. Он все придумал: известно ведь, что печи часто «стреляют» от накопившейся сажи! И, возвращаясь домой, он представляет себе, как вспыхнет аптечный Magnesium в трубе, когда Матрена на кухне станет растапливать печь. В трубе грохнет, Матрена от испугу охнет, а он здесь тут как тут: обнимет, скажет:

– Матренушка, не бойся, милая!

Дальше воображение пока не шло.

Царскосельский уголовный суд. 7 июля 1837 г. Зачитывается Решение Правительствующего Сената по делу о подстреленном музыканте. В ходе следствия судом было допрошено по делу 15 свидетелей (батальонные офицеры, музыканты, жених, дежурный по казарме, караульный, трубочистные мастера, и т.д.)

Судья второй час продолжает зачитывать материалы дела:

– А купец Павел Нефедов не подтвердил заявления Смирнова, будто офицер батальона подпоручик Василий Осипов, покупая в лавке платки, рассказывал ему, Павлу Нефедову, что музыканты в батальоне сделали признание командиру в стуке в калитку дома Смирнова с намерением попасть к девицам, живущим в прислуге у Надворного Советника Смирнова.

В зале суда тихо и слышно, как вздыхает подсудимый. Судья зачитывает далее:

– А так же опрошены люди, сбежавшиеся тушить в доме Смирнова произошедший на третий день после выстрела пожар. Эти люди отрицают, будто сказывали Смирнову, что видели, как с чердака при начавшемся пожаре по лестнице сбежали два гарнизонных солдата и скрылись за воротами. В сильном огне и дыме из лопнувшей печной трубы виновен дворник, который в тот день вместо заболевшей кухарки Матрены затапливал печь, но не проверил, – накопилась ли сажа. Суд учел и заявление Смирнова, что именно он, Григорий Смирнов сделал выстрел, а не его сын, как показал Трифан Степанов на следствии.

Наконец, томительное ожидание вынесения приговора закончилось, и судья объявляет об обязанности Григория Смирнова выплатить за учиненный им выстрел и ранение музыканта Ильи Желненко штраф в казну 1000 руб., в удовлетворение Желненко 500 руб. и на затраты на лечение 39 руб., 87 и ¼ коп.

А в случае невзноса велено с дома собирать доходы, однако, дом Г. Смирнова дохода никакого не приносит, поэтому предписано: отдать его, дом Смирнова под наем желающим и деньги те вносить в казну.

Смирнов тихо шепчет, ни к кому не обращаясь:

– Двадцать лет беспорочной службы… Двадцать лет беспорочной службы…

…Маленькая комната в доме. Раньше здесь была дворницкая. На кровати лежит больной Григорий Смирнов. Рядом сидит заметно изменившийся Перфил. Он выглядит повзрослевшим, но каким-то замкнутым.

– Сынок, – что у нас разместили лазарет Саперного батальона, а еще теперь казенных дворцовых мастеровых вселили, так с этого больших денег в погашение штрафов не наберется. Придется дом наш за гроши продавать казне. Только потерпи немного: мне уже недолго осталось. Хочу в своем доме помереть… Как схороните меня, так ты дом правлению продавай: глядишь, – что и тебе останется, а ты на эти деньги перебирайся в Петербург. И дружок твой Ваня пишет из столицы, – приезжай, мол.

– А здесь в люди не выйти.

– Прости меня за все, отец. Я ведь виновен!

Смирнов протягивает руку к сыну:

– Не плачь. Я, старый дурак, все взбаламутил. Ну, стучали, стучали… А потом еще наговорил лишнего на свистулек этих. Грех это.

– Суд, батюшка, что так жестоко с тобой? Вон, сколько ты в правлении дворцовом у них прослужил. Сама Императрица тебя золотыми часами награждала!

– А мне, Порфирьюшка, сразу, как дело только приключилось, Евстафий Антонович Рооп, комендант наш Гатчинский, сказал, что Государь Лейб-Гвардейцев не выставит на суд. Еще бы выстрелил в кого гвардеец, а то штафирка, мол, в Гвардию палил. Николай-то Павлович в Гатчине родился – в нем от родителя к форме этой благоговение. Вот царь и направил случай разбирать в суд уголовный, а уж там все поняли. Ладно, сынок, Бог царю судья. Иди. Отдохну я.

Вскорости Григорий Петрович Смирнов умер. Скромно похоронили его на старом городском кладбище.

17 декабря 1837 год. Площадь перед Зимним дворцом. На площади полно народу: Зимний дворец горит. Пожар грандиозный. Солдаты не в силах справиться с огнем второго и третьего этажей.

Сотни солдат и служащих выносят из дворца вещи, картины, фарфор, мебель…

Эрмитаж спасают, возводя между ним и дворцом кирпичную кладку.

В народе быстро распространяется слух:

– Загорелося в аптечной трубе. Точно. Аптека там в подвале. А уж труба та от взрыва лопнула, и огонь пошел, пошел. А наверху, вточь над тем местом, царя самого спальня. Слава богу, не спал он. Сам сейчас тушит на пожаре! Герой!

Один из слушавших в толпе после этих слов повернулся и пошел прочь с площади, шепча: «Есть суд божий, есть людской». Это был Порфирий Смирнов. Сегодня он приходил во дворцовую аптеку к другу Ване.

Прошло несколько лет. Гатчина. Воскресенье. В парке недалеко от озера играет городской духовой оркестр. Дирижер расхаживает перед музыкантами, чуть прихрамывая, но по выправке чувствуется, что он отставной. Изредка поглядывает в сторону публики. Оттуда ему машет ручкой маленькая девочка, сидящая с мамой на скамейке.

Рядом со скамейкой прошел довольно молодой человек, только что приехавший из Петербурга. Взглядом он скользнул по девчушке и маме, но не узнал в маме Матрену. В сторону оркестра и вовсе не посмотрел: не любил музыку и музыкантов. Молодой человек любил химию.

Это был Порфирий Смирнов: перед отъездом в Америку он посетил Гатчину поклониться на кладбище папиньке. Идя мимо озера, вспомнил себя, маленького карапуза, гуляющего здесь с отцом.

Вот кладбище. Положил на могильный холмик цветы. Тихо сказал:

– Прости, папа. И прощай…

На обратном пути оказался на проспекте. Глянул издалека на родной дом. На доме теперь (вот ирония судьбы!) красовалась казенная вывеска: «Почтовая контора».

Подходить не стал.

Один человек, прочитавший мой сценарий, спросил меня: «А что сталось с тем штофом вина, купленным музыкантами?»

Я его огорчил, сказав, что вино было пролито на землю около дома Смирнова из разбившейся бутыли от попавшей в нее дробинки.

Но разве это главное?

(От автора: в основу рассказа положены подлинные события. Фамилии сохранены)

Если Вам понравилась эта статья, расскажите о ней друзьям!




  • Комментарии

  •   Добавить комментарий

  • В блогах
  • Гатчинская музыкальная школа - юбилею области

    В рамках программы, посвящённой 90-летию  области, в Детской музыкальной школе им. М. М. Ипполитова-Иванова 20 мая состоялся концерт творческих коллективов этой школы. Вела концерт заместитель директора по учебно-воспитательной работе Наталья Михайловна Брусенцева. 
  • История и краеведение
  • Иллюстрации

  • Аудиозаписи

  • Полезная информация
  • Друзья
    Гатчина Домашняя

  • © Гатчинский гуманитарный портал 2002 - гг.